I
игла
прошла через ухо; все этого ждали,
вытянуты истомой до кончиков губ
и что? на лицо — утечка дюраля
теперь невыносимость исключительно никому —
стал ей, но всегда есть моментальный узел;
на нём повисит — ну и будет
получше лицом, ладнее шагом
и кто всегда связан небом,
лишён вопросов, висит, как надо,
ложится обратно облако в ухо; вот эти друг друга
читают сквозь те же площади круга
в мире тончайшая мать раскрывает руки —
кто-то же, забыв в себе чернослив, западает,
но круг оказался квадратом, как будто его и не ждали;
агония, как бестиарий: она, раскидавшая страж по углам и углами;
ресницы продеты в коробку: качаться ли, вешаться, вязнуть
в субстрате гримасы, слюнявящей нитку готовую
и цели, и средства, как если б пластмасса
и вот оно твёрдо: мы так захотели,
мы сами роняем предметы с размаху и с места —
и строится новое царство из зуба досады,
из челюсти этого места — нежнейшего сына; запрятан — хватай за рубаху и что там
базарены тайны от имени,
неведомы ветру уже — и сгорают
в нём плёнкой, и, снятая с солнца,
тончится как скальп, а на нём вышивает
любая любовь — и по миру развеяна раем
и перхотью похоти падает, как реликварий — живая,
а флагом игла торчит в кущах большая:
спутана крепко, больше не тает
intermedius
сквозь ухо прошёл караван —
коня позвонок задет;
теперь западает: видно без труда — её
здесь нет, и поцелует
табор поднимается к Солнцам, солнцем
врасплох задет.
кипит и догорает темнота,
она своя совсем.
ах, обожжённый её рот
пытается разгрызть стекла лимон-фонтан, но лижет
лошадку небо обронила — как печать размашиста;
оттиск принял землю; мы с тобой
остались, камешки в траве, их длинный
вой;
а ногу в ветре позабыли, а простой — запой
II
день начинался бесконечное множество раз в каждой своей точке — это чудо!
и оно разбивало грудь, на осколках же держалось
в каждой точке тьма выжжена — как по дереву,
и оттуда звучит musica mundana, альвеолы на пределе
что ты видишь на зубах — это просто блестят артефакты былого горя
герой прокола, выкинь — и ты перестанешь поэтом;
новое унижение — быть на дистанции от зверя —
всё это держится на фарфоре и на меле,
падает косточкой макрели мимо рук;
демоны в пятках, и они лопаются цветами:
дождались Ренессанса уничтожения
черлидерша-донный организм:
в горле то ли нож ржавеет, то ли смерть твоя ластится;
в виске то ли пистоль, то ли жизнь твоя корчится
побойся заразы, плоть скоро сгниёт
как на это смотреть? любая богоматерь кормит — нам
могли показать
такие ленты, но мы насмотрелись –
и кольца света трудятся, вся боль уходит в шуруп: нашла его в горе сокровищ,
и вот бы в кишке не застрял, а то оказалось, не той водой запивали
плакальщица без слёз, из неё молоком стало глиняным то ли, то ли стальным
да кто же ты?
вечная юность — глазной театр обманок;
лезвие: остановить мутацию,
да нет же, этот глаз другой, оставь;
на зеркала кидаются отражения,
делают нас всего лишь лепестками,
опомнись, не отрежь лишнего –
но быстрая дистопия выходит, беззначная
когда-то с этого черепа сняли скальп
соколиным когтем;
и мне жаль всех мертвецов, да кроме того:
они держат меня в чёрном теле, братья мои, в силуэте и в обмороке
и не так, как в заставке windows, благодать далась в вечно открытые руки;
братья мои ковыряют в своих клиентах арматурой
скелеты бесконечно играли в регби,
потому что всё сгорело во время игры:
они стали собой, не описать, как брезжит
в котле их тел то, что называют югэн;
там варились и наши игрушки,
у них были ваши имена, Т. и А.
кто-то сказал их однажды распяли,
и дядя думал недоброе, прощаясь, касался больничных мест:
годами стоять неровно — окосеть
но провода натянуты белые; лето и пахнет клеем и тканью, впитавшей курево и тело;
тайна жизни внутри самой плоти, как мы поняли,
увлекается сама в себя, герметик за неизмеримое время захватил своё же зрение
перед нами артефакты былого горя
и листы света над кроватью,
а птица эта — якана
та билась головой о стену — сочли за неуважение,
сидит на лавке, свитая мошками:
дробиться не хочет — надоело,
инкриминировано:
убийство воспоминания до возникновения
intermedius
на разных уровнях устьем,
бездны мерятся глубиной;
безднам нравятся слова ёой и аой.
мы стоим у подъезда, как перед могилой,
глубоко внутри, это всё очень мило.
царапается мозг — что-ли голос фонтана:
он закрыл себя крепко эррозией раны.
чёрен эрос — металл-металлург — он белеет изъяном;
на копыте конь висит, на пропасть пьяный.
о, мужчины всё те же — и молча друг друга копают.
тихо белый гепард множит площади круга, а там эстуарий.
знай-кидайся землёй;
и купает фужеры птица-конфета –
значит, новое Лето.
III
истекла рука — это Новая Жизнь что ли
небо из люпинов в руки стекло
на стыке, где всё ползёт и звук занозит лезвие
однако тишина воскресает моментально — это цветение
хоть здесь и чувствуем: вертикаль сошлась с горизонталью —
всё равно растворяются в сфумато зацикленное и открытое
шею заката наконец сверг гимн плоти;
Шихта и Стеклобой снова уснули вместе –
видимо, уже золотая лихорадка
было же; глаза показывали видео
о маленьком зелёном животном, разъеденном воздухом — таков потенциал радости —
потряси и не пропусти фейерверки!
накроют нас — вот и принёс немного пузырьков в настроение — избавление от некой примятости, от ретровируса заодно
нам нравятся мятые вещи; но твой бинокль устал щуриться — и будто не было
и всё-таки Шихта и Стеклобой — зачем вы здесь
видимо, на прииске клеверы
но было и другое видео: ретровирус;
корча простаивает на малых дозах
сильных препаратов — любовь и слава.
тот дом, который мне снится,
да, это чехословацкая лента
о том, как выпадает 10 мечей за талант каждому —
к счастью, неверно интерпретированная
станция Новая Жизнь
ямочки-крестики на мочках ушей расцветают клевером
и мокрая дорога снова заворачивает — где наши руки?
мы пробегаем, не зная, кто мы вне функции-сна
IV
на этой стене напишут
РАЙ
ВХОД С ДРУГОЙ СТОРОНЫ
протянешь руку — то ли мел, то ли нету
одновременно заскучает кукла там, где сердце
но потяни её — и сердце изменится
усталость из-под бровей как рулонная штора что ли
а там на футболке синяк от засоса
вполне ажурный принт нездоровья на лёгких
момент растянут до бесконечности
даа, всё в ажуре
СТУПОР
ведь метеорадар неточен ведь это шар-цветок открытый скобе колеса и не только
себя не помнящий странник саморазрушения
засыпает и это правомерная слабость
перед наложением БОЛЬШОГО ТРАФАРЕТА
вышивка на сердце куклы иногда распускается до сердца-атмосферы
экспансия лучей и отрезков
я СЛЫШАЛО эту музыку
где сердце демона освободительно разрывается от свечения и это как буквы
Я Л сводят челюсть и пространство внутри не сходится само с собой
язык становится больше чем вертикаль с горизонталью спаренные
без любого усилия
но я считаю, прежде чем улыбнуться
зубастые глазки, но боится вас
зверь голубиной охоты,
входящий в сизое блево,
расширяется и влывает в сатурн,
горящий на лбу его
не владеет ни навыками перевода, ни переводчиком, и в окошке его нет —
только изредка его молчание дробится стальным вниманием извне —
а потом нечего протягивать:
стоит каждое на своём
месте что ли
глаза не созданы, чтобы в них смотреть;
как мало ниток осталось — перерезали остым предметом, направленным каждому в сердце —
да, как на той карте — под знаменателем три
или просто снова обвалилось чудо:
штукатурка в глазах
расчисти их; рука моя больше не принадлежит мне,
член твой больше не принадлежит тебе
АВАРИЯ
потом ленивый тяжёлый час через боль но такой ;
пунктуации
за белой стеной
распаковка рая выдаёт эвакуатор
и в нём оказывается детская красная машина-умора
и ты сказал бы, что у неё глаза-болота
И ЧТО?.. больше не придётся называть предметы..
срослись с их содержимым что ли
язык не место, ЗАНОВО опухоль счастливая стоит
НО МЫ ЖЕ ВСЕ… т_т
куsала sебя за бок будто чтобы только контур той руки осталsя
час хладный
потом клала руку обнимала sвоё колено
– время — и вот он: зевок зомби в сердце
СЪЕДЕНО
куколка гниёт и иzo рта пахнет примерно так как тот zелёненький мокренький браsлетик
раzумеется, теперь предметы и тела
двиwутся с нееsтеsтвенной sкороsтью
но не бойся, кровь бережёт нас
V
холодное лето 2000-х обратилось в пятницу, обтекаемую как рыба,
упала в пасть суженного сосуда,
и ног нет в мир на краю гниения осыпаться даже в известь,
и рук нет, но молилась на стены,
и ум плачет, будь он птицой, будь рыбой — совершенен в любой ошибке.
воздух-водопад, пламя травы уязвимо —
просто атом солнца держит нас в предместье рая (лучшего не бывает).
воздух, разомкни замочек лопаток, а то хрустит,
вместо музыки слышимо либо голубем, либо скрежетом витражей — и это не то.
каким подарком было купание в лучах, протежируемых тучей…
наклеились на подошвы, колени,
и вот дыхание подошло чуть ближе, клюнуло в лоб — разлом освежёван,
но кто мы, чтобы игнорировать поцелуй солнца?
у меня развились глаза, болят непривычные.
холодное лето 2000-х:
разбитые волосы на торжестве жизни;
синяя гильотина покоя срубила демоническую голову Сиама;
пустая плата из глаз снежинки
вышла на экран выносимых сцен —
мягкое вложение в ножницы,
гревшее стадо.
снова живёт — пробивает акробата
счастливой выдумки,
выходит и падает, иногда выливается на батут.
сколько нужно ножниц на каждое?
слушают тишину улитки пальцев на ногах
и как банановая кожура-танго что-то вкрадчиво говорит другой:
пальцы ещё не рука долго говорил
с собой разбитым на множество лиц разведённых серыми клетками плацебо
одним преломился в стекловату дым
остаток обычно растёт под гнётом
минуса оплетает голову тугими силами
что осталось, выбери: ножны, новая кожа, топонимы, смерть?
Автокомментарий:
это исследование метафизики распада объекта. он дробится и становится новыми
объектами, только напоминающими об источнике эманаций — открывается измерение
потенциального, в том числе новых связей между условными частями. стихотворение
собирается этими преобразованиями, заведомо почти безуспешно ведущими к
утерянному целому. смысл создания текста — встретиться с первообъектом во время
разработки.