ОТХОДЫ МОЗГА

* * *

капли света сквозь дымку слепого дождя,
бегают буквы, не зная, где приютиться,
то ли рыбкой безжизненной стать, то ли прозрачной водой,
звуком, антенной, стрелой.

отцветает душа, не умещаясь в нагретые полушария смысла.



ОТХОДЫ МОЗГА
                           Маше Ежовой

«Стихотворение — это отходы мозга», —
сказала знакомая девушка Маша,
мы бы могли стать подругами, живущими на поэтических мусорках,
подбирать еду, сыпавшуюся с небес из
непрозрачных пакетов:
«силлабо-тоника», «гетероморфный стих», «полосатый верлибр»,
«ни рыбы, ни мяса», «бессмертная стрекоза» 

Лакали бы в мисках темно-зелёную жижу
своих незаконченных строк,
рыдали бы в луже из кровянистых телец — нерождённых младенцев.

Но я хочу жить во дворце, в сверкающем белом венце,
с богатым своим королём,
не знать ничего про дурдом, не знать,
что такое хорей, не тыкаться носом в дисплей,
а просто срифмовывать строчки и изредка ездить в Опочку в карете, верхом.

Но может быть настоящий текст — это когда все отходы уже валяются
в деревенской заросшей яме,
а ты просыпаешься ночью в холодном поту от сильного толчка в спину
и начинаешь постанывать,
отмеряя слог за слогом, букву за буквой, строку за строкой,
и так пока не сложится странный узор задушившего тебя стихотворенья.



* * *

На МРТ головного мозга
чувствуешь себя, как на рок-концерте.
всё необходимое обмундирование,
беруши, подушка, чтобы вытянуть затёкшие ноги,
шлем для фанатов, капли от духоты и тревоги выдаются администратором.
вход на концерт по социальной льготе,
не больше, чем, билет на концерт Бориса Гребенщикова.

Если бы я могла организовать лежачий рок-концерт
в космической белой трубе,
я бы стала амбассадором,
проводником в нейроны большого мозга,
где маленький человечек выстукивает барабанной палочкой
зеркальные шифры Господа Бога.

Тук-тук, стучит труба, я всё знаю, я всё помню,
я собираю все ритмы в одном флаконе,
в одной белой массе, в едином звуке…
И я слышу, как мы едем к морю в Японии на Тук-туке.

И гудит, гудит в голове всепобеждающий звук — одно длинное стихотворенье,
мокрое, полуживое, похожее на комок
манной каши, которую невозможно сглотнуть,
а можно выплюнуть — в сияющее небо,
в космической трубе, заполненной водой, нейронами любви
и бренным длинным телом лежу,
гляжу во тьму из белого проёма
и слышу постепенно стихающий раскат предгрозового шторма.



ЗАЛОЖНИКИ

что ты думаешь обо мне  —
на том конце провода,
сутулый, одинокий, молчащий от
вынужденной беспомощности,
и вот снова — звонок,
плач переходит на жалобный шёпот,
так собака скулит, прося хозяина о пощаде.
заложники провода, мы с тобой
так срослись в этой слабости, вязкости, глухоте.
а помнишь — когда-то были влюблённые,
эти бабочки в животе все передохли,
не выдержав глупой зимы.
а мы всё цепляемся друг за друга,
ждём, когда нас расщепит тупая труба,
этот звонок телефонный,
эта бездонная щель,
падать и падать, себя доверяя звенящей, слепой темноте,
гулкому звуку тоннеля.



* * *

ни мягкости в тебе нет, ни силы,
одна щенячья грубость, собачья жалость,
тёмные пятна любви,
растекающиеся по отросткам моего головного мозга,
поражающие стволы блуждающего нерва.
ни вместе-ни порознь, а только в одной пузырчатой массе
блуждаем по закоулкам и впадинам тела,
отыскивая мягкое место для буквенного укола.

я кричу «ааа», а наружу вырывается [л’],
льётся пòтом по телу, затекает в лакуны
сердца, раненого дарованным расставанием.

выплескивается и затихает
мой пересушенный крик сомнамбулы-недоростка,
расщепляющий громадную голову лохматой, большой собаки
на две неравные части.