•
Черного ангела злобы разбей, мое сердце!
Безродность его пусть нарушит надрез — горечи ход.
•
Из меня уже вышло два тела, и одно вытекает еще. Пьет из него Разруха, разнозубая подруга Дикости. Я сижу сердцем боли, другие направились к местам меньших бед. А тот, кто не может стоять на месте, сделался мышеловом.
Идёт, устраняет дельты, разрешительница острот — Разлука.
•
для некоторых
(бабочки-террористки и водяного-шершня)
лето сложено знаком препятствий сплавом недомоганий вод моих плен ослаб сопроводитель оперившихся развилок поцелованный пеной камень становится птичьим богом
позы побега горят как изнанка шага жемчугами разлада томится моя горделивость
мякоть рыбьего сердца
может ты и останешься огнивом полудня перечнем интонаций глазниц ложноножкой
храм истощен алтарем о высоту охоты гаснут ласточки сердце к погоне скудно утра
ловкая пуговка совсем перестала держаться
для той
чуткостью слуха мы спорим с упрямством мышцы предназначений вогнутым зеркальцем
очаровавшим полдень как выбраться из ловушки пересечений где мы пересчитываем
увечья луча как раньше дай ему имя и я укажу откуда звезда наших буйств хохочет
на зуб просилась еще одна астра но лета препятствий кто ожидал избалованный
циклом ребячеств я гальку перебирала и не было совпадений только повторы
перевороты
для каждого
Верный первому имени ты тоскуешь отсутствием воли.
Приручив ускорение — бабочку гравитаций,
в азбуку шага переписываешь привычку —
велосипедное колесо, из которого сами
спицами несовпадений мы выламывались навстречу
околоплодной вязкости бед полудня.
Волос серости кесаревым натяни: из черепа то ли
демон гнева лежит, не то бодхисаттва вперёд ногами,
проклинает нас медленной кровью.
Мы знаем: к любому газу можно вырастить лёгкое,
одолевая тело бунта.
Нам всецело обещаны: неповоротливость лун,
прочие дельты.
для некого
Черный смертник чеканки, в скелет наших свойств доплести бы кроветворение,
херувим-эволюция, зубчик тоски, пробивающий мякоть повседневности райской, не
смятой в разум.
Ребра тумана вынашивали подмену, шевелилась тоска упрощений, прощались предметы
вокруг названий, так изобретение водомерки заняло у меня всю ночь (вот она:
непаукая джонка всяческих пересечений, заговорщица дуг, в рыбьем глазу
поленце).
Было, остров ходил буграми, сам от себя устал, что не может упасть — давится
собственным весом, но теперь чешуится солнце легчайшими радостями.
Прикосновение затянулось, натянулось, и лопнул касаний парк, перестраиваясь в
спираль, послеобразы пристальности перемножив — мы и из них сочиним кого-то, не
так ли?
Мы, уроженцы увядания, разнокрылые победители карпов и ящерок, их воспитанники,
искатели приходящихся впору ртов, карманы полные пира.