Что было дальше? Далее, как по сценарию,
все движется своим чередом: день сменяется днем,
цветы на деревьях вращают педали, и в нос бьет
запах с той силой, что заставляет кровь течь на снег
и алой строкой тащиться по следу, как сарацин.
— С. Снытко. «Белая кисть»
Паноптикум
[сцена 12, собранный дубль]
Железо в моей руке втекает в осознанный интерфейс, все гаснет, вновь разгорается; я цепляюсь за бетон и падаю около коробок с товаром. Я просыпаюсь в случайных местах в разный момент и не знаю, когда жил до этого. Г. вновь спросил, в чем моя ненависть, а я так и не смог ответить, лишь зрачком умолчал штрихи пульса. Шторы скрывали фугу, падающий вниз колизей, где каждый созданный объект облачался в эксобраз. Специалист, машина девиантной ойкумены, но, точнее, создатель, а при первом ракурсе – мой учитель, Г. ненавидел имена и рассудок, а потому показывал мне огонь. Тишина; вьется фигура, манекен. Г. указывает на какое-то там совершенство. Киваю, сворачиваю мысль. “Что есть эксобраз, подобие человека, уже бывший, а теперь – симулякр от ангелов?” Слова Г. схожи с сухим мандарином. У меня нет ответа. Я вообще не совсем понимаю, как я здесь оказался. Фуга уходит вниз, в каждом углублении по сотне изуродованных манекенов. Г. диктует трактат, наизусть, а меня стало тянуть к пропасти. Чищу помехи в сознании, но в итоге кадр ломается; меня будит удар у сточной канавы, зеленый отпечаток сапога духа. Кровь выходит из носа оттоком нервного иона, правильной температуры. Следующий удар я перехватываю, отвожу лезвие и пассивным движением начинаю дышать. С пальто стекает слизь полученного воспоминания; жмусь прочь от тела, под дождь окраины, внутрь рваных отрубей начавшейся ночи. Дешевый неон разъедает мне горло; я пытаюсь не свалиться и идти прямо, пускай моя голова и сожжена случившимся вмешательством. Миную проспект криков, сворачиваю в переулок. Переступаю истекающим током андроида; его линии вырваны, видимо, проданы на батарейки. Мусор отклеивается ветром и стелет путь дальше, под сбитую ракетой луну, прочь от мороси и ртутных пластин. Я поднимаю взгляд к небу и ловлю вспышку нейросетевой плазмы. Охровый сбой дает знать о проклятии и я открываю дверь в свой номер. Выключаю свет и, избавившись от вшей голосов около стен, наконец-то закрываю глаза.
Тропосфера
[хронометраж: 53:31:12:921, сжатый]
Открывая дверь, ты видишь дверь другого цвета, хотя дальтонический свет во всем этом явно присутствует. Диктую: просто поздоровайся, вытащи из себя хотя бы одно ебаное слово, а затем пройди и втащи пилоту. Лица скрывают маски, они все смотрят на тебя и ты боишься их сорвать, а потому хоронишь взгляд и начинаешь давить звук. Повтори мантру, шарфом системного нанеси информацию на нейроны, отринь импровизацию. У тебя есть секунды. Кислород отменяется и ты начинаешь задыхаться. Тебе пытаются помочь, риторически действуют в отношении к раненой ничем персоне. Встаешь и четко говоришь: все в порядке. Ну как четко. Ты вновь начинаешь задыхаться, визжать о фантомной смерти. Приступ длится долго и нудно, тебя еле откачивают. Тебе бы сгореть со стыда, но самолет уже как час назад разбился о влетевшего в кабину муравья. Можно сказать, что тебе повезло. Потом ты видишь падающий с неба камень. Как высококвалифицированный геолог, ты бы мог провести замечательное исследование подобного объекта. [...] Под землей тоже хватает твердых пород. А вместо гор можно построить новый ПВЗ.
Церковь, возможно, возведенная
памяти Д. Ф. Уоллеса
[экранизация №3, вырезанные сцены]
Крысы, аллергический цвет. В этот день А. покупает колонну и через триплексное стекло видит звездный инвентарь здания. Галстук похож на клюшку для гольфа, удар уверенный, ритм колокола отдается в челюсть. Ему жалуются на то, что не соответствуют; дорический интерьер театра случайности похож на высохшую слезу Евфрата, а цикад А. не слышал, пропустил сей амбулаторный момент. Р. посоветовал ему найти семена вакуума для печали, их, по крайне мере, не продают по рецепту. Папка (вообще ни к картине) документов прожигает пальцы и раскатывается по кафелю. Безголовая тень руководит дыханием; вспоминается Делфт и синий оттенок молока. Небо вращается глазом, но, в отличии, его витраж сух и отдает темперой. А. ирреален или хочет быть вне фокуса. Евхаристия останавливается в тот момент, когда заканчиваются палетки. Все молча расходятся; священник закуривает от свечи. А. продает своей внутренний пейзаж зрителю и ликвидируется в точку. Кинотеатр закрывается и все чувствуют фиолетовый привкус.
This Thing is a landscape
[trash horror, бюджетный формат]
Диск с содержанием материи найден на кровати в отеле, около него: кипа рукописных заметок Ситуационистские песни, флешка с маркерной подписью наледь и затертый роман Андрея Гелианова ААА издания Éditions Tourgueneff. Запускаешь. Начинает гореть комбинация оттенков. При любом ином вдохе можно обнаружить непрерывное создание ландшафта. Не видишь дна, только искры пепла в шелесте листвы над гнездами. В них вороны питаются спорами трилобитов, с костей вырывают капли пролитого машинного золота. Воздух не скрипит, он отравлен идеалом и конструктом технической ржавой переправы. Пыль, что покрывает весь мир, всасывается через зрачок, впитывается плазмой и клетками, а затем покрывалом ртути отрыгивается и становится новой мутацией, эхом тысячикрика. При каждом новом погружении в фугу мембрана кодируется оптоволочным льном. Пятна собираются в ленту отсутствующего дыхания, через которую материя получает фильтрующую линзу. При контакте зрачка с любым объектом моделируется гиперобъект, который необходимо контролировать. Впрочем, его контроль – самая нестабильная часть системы, которая постоянно выходит из-под под купола классификации. Гиперобъект съедает полученный кадр и аннигилирует как носителя, так и то, что располагалось в кадре. Я окончательно расщепляется до абстрактных элементов, которые лишены как мотивации выживания, так и материальной необходимости к существованию. Материя растворяет. Превращает в ничто, которое затем использует как пищу для мимикрии в ореоле нормальности. У тебя нет названия для этого Нечто, но рождается ощущения некого пространства, как с обложки Stratosphere группы Duster, которое, может и поглотит, но ты на это не слишком надеешься. Метр заканчивается, открывается проигрыватель с еще крутящимся диском. Клетки мира расщепляются в такт сорокоградусной жаре за окном. Нефть – честь и совесть эпохи. Значит, ураган.
Сон камня
[Вымышленный фильм, 8 минут]
Черно-белая пленка, убитая разъеденной сепией, хромированная до партитурного восприятия. Лес, снег, стучащий вагон. Фактически представлена только одна сцена: умирающий лысеющий мужчина, в поношенном шумом пальто, лежит внутри вагона и ждет своей смерти. Он читает по памяти Данте (на итальянском), в частности Vita nuova, и смотрит на солнце, ждет, когда оно покажет ему последний образ, электрически белый. Камера не перемещается по вагону, а мужчина не пытается выбраться (хотя боковая дверь вагона открыта и ничто ему не препятствует). Даже учитывая ужасное качество ленты, зритель может понять, что перед ним – Мандельштам, который вскоре погибнет в пересыльном лагере. Впрочем, достоверно этот факт возможно узнать только в описании к ленте. В случайный момент фильм обрывается и перед зрителем повисает белый экран от которого начинает исходить естественный аромат миндаля.
Глаза серости
[органический статус, burn after watching]
Скорые облака говорили о блеклом дожде, выбоинах внутри тела. Фотография местности походила на обложку альбома: антенны как фиолетовая пластмасса, почта без содержания, цвета navy blue, экстерьерно-коробочно и достаточно неутешительно. Коррозия уже пробралась в воздух; инъекция бесполезна, можно лишь мечтать о тишине сердца и поступи благовоний рассудочных спазмов. Машины все никак не ловились. Говорил с ними на человеческом языке жестов, но они намеренно оставались глухими. Можно понять их светлое игнорирование: профиль подобен грязи, а такое не разместишь в салоне с совестью. Свернул в озеро; полное голода озеро, полого оттенка белизны и ничейного жеста, а может и его отсутствия. На снегу все кажется мертвым. Возможно это фотофильм; взлетная полоса расходуемых материалов, модель сборки без инструкции, еще и инопланетная. Посреди глаза жду Владычицу, а она все опаздывает. Неверный маршрут суставов, сломанная ветка и сказка на ночь. Как хорошо, что режиссер не Кассаветис. Ненавижу реализм.
Поэтика лиминальной жизни
[найденная пленка, утерянный крик]
Офисная пустыня, вся воссозданная (ранее необходимая), попугаем трактуется в сепию. Лиминальные разговоры, на которых не хватает нарратора. Ты (зритель) видишь исключительно weird маршрут по блокам, без цели и смысла. Ради кофейного дерева с прикосновением пластика кто-то разбивает лицо клавиатурой. На фоне всегда играет одна и та же мелодия, что-то по типу disintegration loops. Ты смотришь эту пленку только ради галочки, чтобы отметить сложное cinema в облачных пикселях письменного ящика. В какой-то момент сцены лишаются персонажей и камера в одиночестве бродит по бесконечному офису корпорации N. Это довольно забавно, учитывая, что процесс менее важен, чем результат. Еще забавнее то, что ты достаешь телефон и пытаешься вернуть дофамин, пропустить slowcore ощущение скуки вплоть до финала, но не знаешь, что фильм бесконечен, и будет таковым ровно до того момента, пока тебе не понравится именно его проживание, а не идея. Причина этой системы заключается в том, что ты забыл смысл банальных вещей.
I hate this broom of the system
[культовая лента, ремастер]
Пейзаж темный, в жанре блэк-метал: лес без границ, духи рандомные, сумерки снежные (очевидно). Камера дрейфует по полной пикселей природе, разъедается цепью нематериального. Тусклость пиромании компенсируется саундтреком: монотонным и ржавым, все по канону. Ты уже готов смотреть эту ленту вечно, пересматривать до мистических откровений, но вот в какой-то момент начинает звучать вокал Роба Зомби. Ты понимаешь, что что-то здесь не так, а ведь действительно: линза слетает и мортальность события рушится о студию, слишком американскую. Сотрудники в панике: на ковер начинают падать кружки с кофе и звуки демократии. Ошибка системы, метла поменяла свое предназначение: все продано, причем давно, ведь Mayhem перестали быть тру после последнего видео на ютубе, там, где на английском и без каких-либо профессиональных струн повести.
Призрак смысла
[????????????????????]
Ритмичный стук левого глазного яблока мешает и утешает события. Выключаешь экран, одеваешься. Улицу заселили снегом. Падаешь, корчишь следы отбеливателя. Ты бы мог попытаться вспомнить все прошедшие дни, немного радостные, одиноко привычные, уверенные в быстром потоке секунд по суставам, бесполезные и полные праздности, в общем, хоть какие-то, которые были, но в итоге решаешь быть призраком, простыней без глазниц. Перед пальцами стучат фразы из комиксовой реальности, сценарной неудачи выпускника ВГИКа. Решаешь, что хватит. Берешь ветку и сжигаешь дом. Радостно ли? Трансцендентно. Кажется, что на юге Америки, что твой умерший и недохоронный отец – спятивший пророк, и вот ты обязан продолжить его безумную мысль о спасении посредством запрета школьного образования. Мысль жонглируется переключателем. Неоновые демоны собрались в округе и ждут опосредованного решения. Но его не случается: бюджета хватило лишь на сворачивание съемок и венгерскую картошку в эпилоге. Течет, но не меняется.