***
Я помню, будто был день и вечер; и было утро; и как, ссутулив плечи, уперев
руки в бока где-то на́ небе, увидел Бог, что это так себе — и дал людям солнце
и облака.
Я помню, были закаты, зори, когда светило в чаду чудило; и как, устав от споров
жары и пыли полей, увидел Бог, что это так себе — и дал людям ливни, снегопады
и прохладу дождей.
Я помню, будто мерцало небо, тянулись сутки в пучине света; и как начав от
молитв икать и за водой постоянно бегать, увидел Бог, что это так себе — и дал
людям лучины звёзд, месяц и тьму ночей.
Я помню, будто терялись люди — крупицы в ступке, горох на блюде; и как,
поправляя белый воротничок, стоя с личиной игрока в покер перед зеркалом,
увидел Бог, что это хорошо, и уже ничего не делал.
Но через несколько минут, запечатав сад цепью с замком окончательно — не без
печали и не без пота на лбу — увидел Бог, что это так себе, всё-таки, и выткал
нам рай и ад — «на потом».
Я помню, будто был дождь и вечер; и были ночи; и как, отозвав рупоров и
глашатаев, топтавшихся по земле до потопа и после, сменивших в пути мантии на
бежево-серые плащи и пальто, увидел Бог, что это так себе, но вполне и, вроде
бы, даже то.
Поэтому, наверное, он и сейчас любит настойчиво — так, чтобы наверняка —
намекать людям и в день, и в ночь стоя на́ небе, что там, внизу, если увидит
кто, что это так себе — то это не навсегда, только бери вот и знай, что за раем
ад, а за адом — рай.
И будет день ещё; и ночь ещё будет, когда, наклонившись к людям — так же, как
дети наклоняются к котятам или щенкам — увидит Бог, что это хорошо, и наконец
скажет каждому на ушко́ что-то вроде «во избежание падений и травм с божьей
помощью держитесь за поручни, не прислоняйтесь к открывающимся дверям» — только
языком, от измотанности заплетающимся, и оттого непонятным нам.
***
В парафиновых блоках многоквартирных панельных домов уже предусмотрены кем-то
покровные стёкла — они вместо окон вмонтированы и воткнуты, и ждут, что где-то
поблизости вдруг появится с подходящими линзами и надлежащим фокусом солидный
такой и правильный микроскоп, за которым Господь будет решать, где добро, где
зло, вычищать плевелы от козлов, что-то в блокнотик писать, пытаясь, по
возможности, сокращать загадочными тетра- и
сколько-там-вешать-в-граммах-и-тоннами, пока замурованные в железобетоне
фрагменты, общественные ячейки и клетки будут детей стращать, будто в его
заметках есть место для каждого их непотребства, но если бы: в конце рабочего
дня блокнотик падает со стола на дно картонной коробки, он встаёт и робко
уходит куда-то вдаль снимать халат, чаще всего попросту не желая после
увиденного когда-либо возвращаться назад.
***
Господь наш — Пастер, и он милосерден, но скоро совсем передумает, выдумав
способ навечно очистить и небо, и землю, и воздух, и воду от нас — по посевам,
мазкам и соскобам, — поскольку для них такие соседи, как мы, категорически
плохи и непригодны, опасны, прожорливы, шумны, грешны, суетливы; мы — как повод
для истерии о том, что мир нестерилен, и просто вредны.
Господь наш — Пастер, а Мечников, Гаузе, Кох, Гамалея и прочий нейм-дроппинг —
какая-то горстка пророков, святых и апостолов, что встали с ним рядом — где-то
за облаком марли и ваты в стеклянной пипетке, — склонившись над чашечкой Петри,
в которой огромной и сложной, но, конечно же, дружной колонией так же
бесстрашно и дерзко с самого детства всё кружимся мы.
«Господь наш Пастер», — культурно шепчут микробы в своей культуральной среде,
которой осталось немного, слегка возмущаясь, как можно так долго для них —
исключительных — новый агар кипятить, как су-вид, всё время без повода строя
препятствия и не давая с успехом распробовать, что там припрятано было у всех
их коллег и коллегинь по цеху, одинаковых с виду, где-то внутри.
***
Внезапно, взвесив все факты в рамках ментального подвига, ты откроешь в себе
неприятную правду, неудобней которой не видел мир, не ожидавший, что это она со
злобой и холодом дивилась ему из окна и призывно подмигивала сквозь тьму белых
пятен и через огни чёрных дыр в прошлом и настоящем; и когда в этом ящике новой
яви из-за цепкого взгляда градом попадают яблоки, детство закончится с грацией
и изяществом брошенного на берег кита: тогда ты узнаешь, что тот, кого каждой
ночью уверенно звали не иначе как «отче наш», оказался гулящим отчимом, который
себе на дорогу взял из копилки последний и липкий от битого гипса пятак.
***
Господь не фраер,
храпящий где-то
за облаками:
он знает
твёрдо и наперёд
все наши мысли,
и в этом
грае
который год
небесной
пристани
да в тихой гавани
никак —
ныне
и, как водится
и как говорится,
присно —
он
из-за нас —
обрюзгших
нытиков —
уже не найдёт;
он убегал,
пальцами тыкал в уши,
открывал все краны,
чтобы в шуме водицы,
стекающей вниз,
больше не слышать
плаксивого мира
крик,
но странным
загадочным образом
в самом конце
малодушничал
и, удивляясь,
с чего вдруг
в раю
внезапно
стало так душно,
распахивал двери
и выходил,
встречая гостей,
на крыльце
покурить.
***
Когда-то давно
выползая на берег,
отчаянно плавниками гребя,
во что наши предки
далёкие верили?
Представляли ли
они, что в облаках
есть рыбак —
какой-нибудь альбатрос
или пеликан?
К каким тайнам
на дно
они занырнуть успели,
в пути сметая
всё, за что уцепился их взор,
каких ответов
они искали,
если те
смогли заставить
стаи их тел
смело
скитаться
под солнечным светом
без крыши из многих
метров
крутого
солевого раствора,
отращивая ноги
на высушенном ветрами
песке?
С какими вопросами
к небесам
бегали по лесам
эти рыбы
толстые и бо́сые,
сбросив чешую по кускам
и наглотавшись воздуха
досыта
и ещё чуть-чуть,
чтобы хватило наверняка,
если придётся на́ стены
лезть посуху
от потерянных
в древности
капель,
чтобы не вырвало,
если не вовремя
опустеет стакан
и будет трястись рука —
беззвучным
напоминанием
об оставленных
позади волнах?
Кого теперь они ждут,
кто — с крыльями
или с вилами —
должен их выловить,
или, как минимум,
вселять
в них надежду
и в бешенстве
сеять
в головы
жуть
и страх, если
рыбы голые
сотни лет как
наелись яблок
и пошили себе одежду,
разбредясь
в измудрённом невежестве
кто куда?
***
Упаси меня, Боже,
увидеть моё отражение
в этих разросшихся
вслед за Вселенной
блестящих зрачках
полуночных хищников,
если, конечно,
не ты
смотришь на мир
через них
со всей
своей
нежностью,
если, конечно,
не мне
ты готовишь
возможность,
приняв поражение,
снова
стать лишним;
и если теперь
ты умышленно
прячешь
за облаком
от суеты
кости бесплотной
души, что обглоданы
до характерного
глянца на мыщелках,
блеском слепящих
всех тех,
кто не знает,
как ты хотел бы
остаться на небе
и перестать
регулировать
всю нашу численность,
то, всезнающий, помни:
мы разработали
столько
боеголовок,
напичканных
мирными
атомами,
что, в целом, готовы
оставить тебя не у дел
от любого
щелчка,
только,
пожалуйста, отвернись —
чтобы порядок
стал полным
и на века
наверняка.
***
Просто
побыть мне собой,
Господи,
разреши,
без проблем,
кучи дел
и обязанностей;
я прошу для души,
Господи,
надо ей:
дай пожить,
вычисляя суммы без разностей,
чтоб радости
умножать, да себя не делить,
думая, что впереди;
но ежели речей
моих быстрый ручей
вдруг иссякнет,
и ежели русло его иссохнет,
перекрывшись
нехваткой голоса,
и тихие заводи
станут пустынями
без воды,
заведи
меня, Господи,
чуть поближе к тем яблонькам
райского сада,
который когда-то
я видел из окон,
или хотя бы
под те цветущие вишни —
такие, что каждая — белый колокол, —
чтобы я не разглядывал
попусту
жизнь свою —
чёрно-белые полосы —
пусти
всё забыть
и прости меня,
аминь.