Мы невозможны

ЭЛЕГИЯ НА СРАСТАНИЕ УТОМЛЁННОГО ПАНЦИРЯ

…в лоно странной, непостижимой любви, для которой не нужно придумывать времени, потому что как бы коротко оно ни было, оно всё равно что-то другое, постороннее, мешающее.
             А.Т.Д.

Пустынное гнездо               благоприятно
и тайно зримо в свой горчащий корень
вот, сколько сора с наших рук прощальных
предвосхищает:
его истошный крик
   божью коровью едкость бронхиол
        раскол больного панциря заблудшей черепахи
всё, что тебе известно — есть
всё, с чем ты расстаться пожелал наедине
и что тебя безвольно догоняет

Стоячая волна разреженного ветра
остра   и впору ей остаться   дорогой между нами
      я знаю это твердью
подсечно-огневой природой памяти
так на лету и ясно              будто ухо
летучей мыши, бдительной телесно
для сопряженья перевергнутого света

В тоннель его восходят споры     оцепенения
нагие люди рядом провожают 
и хоть кричат они сошествие в гнездо напрасно
                                             но вряд ли шелохнутся, тобою присланы

   Ты подчинил меня апории побега,
бессмысленному росту — вслед тебе
мы выбора не знаем (так наше тождество пребудет непреложным)
мы сами выбраны едва — и жестом извлеченья из волос
успевшего переродиться пуха  — им спасётся панцирь    произойдёт
твой легкостенный дом

Ты научён достоинству у перелётной пыли
беспамятно сияющей на звук
      хотя бы потому непостижим


OWÊNAHT

Die Krähen behaupten, eine einzige Krähe könnte den Himmel zerstören.
 Das ist zweifellos, beweist aber nichts gegen den Himmel,
 denn Himmel bedeutet eben: Unmöglichkeit von Krähen.
Franz Kafka, Aphorismen

Bloß sind die immer wieder untrennbar geborenen Hafenkräne und -krähenwie allerorts   gerecht sind sie[1]
Ты говоришь и так себя утешишь    как совпадает шум единственный
натруженной спины и часа   прибытия контейнера в порту
  и полнолуния лица у обезьяны – совпадая
источает жар. Снег тает
от испытания рождением,  от пота. Когда истает весь,
нам дóлжно быть    и нужно задержаться. В сердце своём
не предрешив – так и пройдём потом    под пение дверей и камня.
Sei schutzlos, so flüsterten sie untereinander, die weisen härteren Sprossen[2]
и быть веселью, выбиваясь озимь –
а телу их гнездом, что краны вьют – чтоб возлюбить и быть неразличимым целым,
 мы   вещество --    непресекаемо и мудро   не застать нас

С отверстым клювом птица киви превратилась, вырастая; когда мы на её плечах,
мы невозможны,
мы застаём болота мерзлоту    и запросто идём к звезде внутри него –
                                                                                                 untrennbar und betroffen[3],
и снова обретаем     восьмиконечное и варварское небо
owê, owênaht[4]


БЫК

а помните, говорила, что слово Франкфурт слишком парнокопытно, с ноздрями?
Так вот, только потом я поняла: это ведь всё из-за Юрьева.
я в разговоре Маше и Саше. Франкфурт, июнь.

Тебе, часть Проезжие, что оставалось выбрать.
Ты предчувствовал, каково это, чтобы заставить себя посмотреть –
вот оно, лобное место: здесь, у предчувствия, всё это время была жирная муха – потому ты заметил.
Так даёт познавать себя инфракрасный свет. Ты идешь, ты наконец раскалён до ходьбы.

Сверх меры стена усиливается крепостной, в её подножие вступает бык Франкфурт,
Учащается время пассажей. Один – коридор для бычьего рёва:

И сейчас я вязну, поверх стены оставляя только кривые рога, пусто их множество.
Они врастают между собой: так на смену тебе рождается глухой Лабиринт ––
впредь я смотрю на тебя изнутри склепа. Впредь изнутри. Жар уходящего тела.

Всё неистовей антропофаги, зная, что исчисление неповторимо, и вместо дня первого или седьмого наступает восьмой. Арифметическая агрессия, чтобы здесь заблудиться.


Но ты лишь предчувствовал, не размыкая тела и рта, и бредил о возгорании –– взаперти,
что означает: слышал только соседнюю комнату, как в ней гремят и живут,
неверно распознавал голоса. Они прибывают, всё более незнакомые, роют новую землю.

Болото пускается в ход всегда по другую сторону.
Откуда откуда откуда ты говоришь.