***
Ритм вращающегося башенного крана. Постепенные тучи. На лоджии остывает и тускнеет воскресенье после полудня. Движение туч оставляет тонкий след в чувствительной голове. Между молчаниями предметов: соляного камня, книг на подоконнике и на диване, чёрного экрана телевизора, неровных стен прошлой эпохи — проползает улитка июля, вечно обгоняющая собственную спираль. «В нашем ДНК скрываются неявные рифмы» — ты не произносишь это. А сосредоточенно сдавливаешь тесты экзаменов плитой тишины. Завтра я пойду на рынок за говядиной и малиной. Но сегодня наш вечер пройдёт между молниями и фрактальным свечением фильмов.
***
Ветер с реки замедляется между страницами тяжёлой книги (о кино), образуя мягкий объём между ними. Запах ртутной воды, цепких водорослей. Песок неузнаваем, словно другое время: он подёрнут тёмной коркой после дождя. Мы пытаемся схватывать экранами своих раскрытых тел покадровый свет пугливого солнца. Слезливая медиана лета. Волга ничего не обещает: игольчатый зной, слепящий Эдипа, сменится прохладой лезвия под глазами быстрее, чем опустеет ребристая кружка пива. Открытый вылизанный воздух возбуждает. В песке постоянно кто-то совершает короткие перебежки, микродвижения, скрытые импульсы. Или это песок в своей длинной мысли сам на себе спотыкается? Люди, лежаки, упругие коалиции воробьёв, песочные замки, водяная пена, кусочки туч, серебро влаги, интернет, панорамы и крупные планы, пунктиры следов — мы вернулись в Итаку нашей квартиры, полные пространством и песка.
***
Станция «Соцгород». Нежно пульсирует синяк от солнечного удара. 17:24:00. Поезд-позвоночник. Прибыл. Заводские рабочие распределяются по его длине. Сесть на свободное место и обратиться в окно. Записанный Голос предупреждает о начале движения. Мягкий толчок. Сизоватый ландшафт немного натягивается и начинает сменяться. Панельки района постепенно выталкиваются стеной листвы и безразмерным небом. Растянутый пейзаж вибрирует, границы взаимопроникают. Наплыв шума, за которым проносится встречный поезд. Стекло к стеклу. Лица пассажиров в том, другом, поезде почти прозрачны из-за скорости: друг на друга наслаиваемые призраки живых. Моментально врезается светозарность речного зеркала внутрь зрения, даже сквозь сведённые сами собой веки. Плавно падает скорость. Нарастает плотность пейзажа, заканчиваемый жёсткой конструкцией вокзал. Образ-движение застывает.
***
Лодочник одной рукой держал штурвал моторки, второй — ловил ветер, словно омывал женскую грудь, а в другой руке держал монету из Аркадии. Лодка разрезала Волгу на две половины — прошедшую и будущую, — и мы сидели в самом срезе, в рубце тяжёлой воды. Отсюда виделся берег той стороны города, где в призраках поволжского снега стоит мой двойник. По асимптоте мы приближались к дикой стороне, где песок и сёстры, песок и вода, песок и крылатые лодки возвращают снова и снова не-место и не-время.
***
Небо заражено стрижами. Разбухшее от чистоты и света послеполуденное небо изранено лезвиями перьев. Стрижа/ей невозможно целиком схватить взглядом — только фрагменты: крыло, хвост, звук, воздушный след, перекрестие полётов. «И что они такое? Телепомехи небесного вещания? Или ангельские стихи из междометий?» — твои слова вспорхнули с губ в четырёхмерное птичье облако, пока мы сидим на скамейке, выплюнутой из незавершённой эпохи степных Фараонов. Мороженное загадочно исчезает. Мы продолжаем смотреть на бесконечный экран июля и говорить на земных языках.