В Новосибирске, разбитое стекло автобуса переливалось трещинами
на солнце, как бабушкины драгоценности — янтарные ожерелья,
азурит.
Недавно она нашла пыльную мясорубку на шкафу, детали завернуты
в серебристый пакетик, из этой же ткани я вырезала куклам
волшебные мантии.
Потом она подняла дуршлаг, из которого вытекала вода, и сказала:
смотри как красиво.
Я размешивала сахар в воде для розовых эустом
и гладиолусов,
разбрасывала по кухне обрубки размягших стеблей
— цветы погибают она обычно говорит вместо цветы увяли.
Момент, когда я вспомнила
вкус торта с орехами в голубой коробке, который каждый год мне
покупали родители на день рождения,
совпал с моментом, когда
бабушка вспомнила, как звали сестру ее мамы, которую
по слухам в 1927 сдали в детский дом,
и написала фамилию карандашом
на листочке.
Но никто этого не заметил
*
Босиком по горячей влажной земле самым первым холодным августовским утром,
это я накликала холод, мне приснилось пасмурное небо — от земли
исходил пар.
Вставная челюсть придает легкости, бабушкина подруга Оля принесла землянику,
влетела в дом в белом платье — «так я люблю его,
а он себе другую бабу вместо тебя нашел».
Оля мелко резала лук и плакала.
Сны приходили
непрозрачными палиндромами — по утрам, вспоминая, что мне снилось
прошлой ночью, я разворачивала сны с конца и иногда обнаруживала
более старый,
который мне сегодня не снился.
У бабушки много друзей: «я любила мерить мамины платья
в детстве» — держа рюмку сказала Алла, а потом — «я забываю вещи, целые клоки
из своей жизни».
Я просыпалась, разворачивала сны, как конфеты — если
я вспоминаю сны, которые никогда не помнила, однажды
я вспомню сны за все те ночи,
когда мне казалось, что они мне не снились,
но уже невозможно будет определить, откуда
Утром сок нектаринов и деменция, физрук во сне меня отчитывал,
бабушка перепутала все свои таблетки.
Алла рассказывала — ночью на запах яблок в их общежитии
сходились студенты.
*
Младший брат гладит в моей комнате свои футболки и спрашивает —
«а я же теоретически могу стать святым?» — что-то ангельское
в гладильной доске, когда она раскрывается
металлическими ножками, как крыльями.
Смещение осей и тектоники
в распространяющейся
поздней декоративной белокаменной резьбе владимиро-суздальских соборов —
вырождение.
Судорогой света я лежала на кровати перед распахнутым окном —
ночью рухнули платья храма.
*
ночью был ветер, поломал все георгины
красные-красные георгины в полтора метра
под острым углом повисшие головы бабушка плакала и перевязывала
*
Сель — это когда
перемычка растворяется, горное озеро вытекает из берегов по руслам
пересохших рек, захватывая деревья и валуны, снося пионерлагеря
и курортные зоны —
за два года до они
обливаясь потом с рюкзаками поднимались по серпантину у этого
озера,
покрытого тонкой корочкой льда.
*
Когда он еще раз повторял «я не собираюсь быть Вашим
любовником», она была у высокой
кремлевской стены, внутри которой в советское время устроили футбольное
поле.
Краплак,
на стенах тяжелыми бусинами сидят
темные птицы — их железные клювы, булатные когти —
мы играли в футбол на этом поле, переломали руки и ноги.
Мы лежали на футбольном поле — с вонзенными
в подколенные жилы изгибы локтей — восторгом — потом его
застроили.
*
Сегодня мне привиделось: я так скучала, что ты растворился
в голубом просвете неба между бетонными блоками домов.
Огромная модернистская почти вавилонская башня со спиральными галереями
внутри,
вдруг начала наполняться водой сверху и превратилась в воронку,
несвязанные архитектурные плоскости, но как будто поднятые внезапно
и дышащие,
оживленные как
клапаны сердца потоками воды — всех смыло водой, людей не осталось.
Я спрашиваю, почему так случилось, мне будничным голосом
прохожая какая-то старушка с красным полиэтиленовым пакетом
ответила —
просто кто-то очень сильно любил, таковы
последствия.
Поздние рисунки Леонардо, его гидравлика, его потопы.
Полная луна, во дворах между обломами развешано белое белье,
повсюду под мостами дорожных развязок лежат мертвые птицы.
Вода ритмично капает со всех кондиционеров Белграда.
*
Иногда по ней как будто пускали
березовый сок. Она принимала душ под тугим напором воды
пока стебли, положенные в красное ведро для мытья полов,
напитывались водой, головки поднимались на несколько угловых минут, так
она знала называются меньшие части градуса.
Она измеряла объем своего тела в секундах, трогая подбородок она говорила
«лишнего объема на несколько миллисекундочек».
Когда через двадцать лет она придет в ресторан в городке около
Женевы, она увидит
скатерть с точно таким же орнаментом, как сейчас штора
в ее ванной, но даже отдаленно не узнает его.
Сегодня утром у нее праздник: она внезапно проснулась с чужой
фамилией.
Теперь она Фролова, такая была фамилия у девочки из соседней комнаты
барака, где когда-то жила ее тетка.
Так же как в другой день она вдруг проснется как прежде,
со своей старой фамилией,
но пока она радовалась. Ей нравилось, как нежно щелкают язычки
на защелках дверей, когда в доме собирается много народа, она созвала
гостей.
Она знала, ее мать работала медсестрой и умерла от тифа,
ее сдали в детский дом в 1927 году.
Она помнит, как показывала матери ласточку в больнице, балансируя
на одной ноге.
*
Ее сестра в подростковом возрасте
сбежала в Сталинск, и случайно попала на краешек фотографии,
снятой в 1942, когда НКВД поручили учесть всех беспризорников
в городе. На фотографии она ходит по поребрику, узко переставляя
ноги.
*
В ее детский дом звонили в 1960-х, но оказалось, что она
умерла.
*
Серию одинаковых кирпичных домов поставили
возле радиостанции далеко от города. На улицах бирюзовая, коралловая,
берилловая — иногда по радио люди слышали
собственные разговоры двухлетней давности.
*
«Почему Вы думаете, что все это исчезло? Может быть, это как сахар,
растворенный в воде».
Ночью во все открытые окна бабушкиного дома залетали
черные летучие мыши — летучие мыши шевелились в пещерах,
мертвых летучих мышей бабушка находила
на чердаке и в подвале.
Послевоенные дети они называли пещеры дворцами.
В июле 2023 года я записала в заметках «ты видишь время
как анфиладу, которую мы пройдем насквозь и встретимся».
«Твоя жизнь пролетит мгновенно» — сказала бабушка однажды, выплевывая
в кулак вишневую косточку.
*
Одних детей он называл в честь других.
Она знала, что может забеременеть двойняшками, это как-то связано
с особенностями овуляции и дрогнула, услышав громкий звук:
на восьмидесятилетнем юбилее ее дочери полопаются почти все шарики.
*
Я была на красной детской площадке возле тосканского замка, кто-то
за мной наблюдает — очень интенсивное присутствие, запрокинула
голову.
Я спала на большой кровати в ренессансной спальне в духе
Изабеллы д’Эсте, спланированной так же, как моя детская комната,
из окна которой видно железнодорожный вокзал и Замок Святого Ангела.
Я спала на большой кровати, на которой обычно спала моя мама,
когда посреди ночи любовница-двоюродная сестра легла ко мне и нашла
в простынях маленького выкидыша с красной ниткой.
Я тебе позвонила, мы пошли гулять по песочно-модернистскому
городу с вкраплениями
античных руин — осушенный рабочий аграрный поселок, построенный
в 1970-х для ученых Всесоюзной Академии.
На красных детских площадках ходили песчаные ветра, клубящие волосы,
заставляющие замирать, полуприкрыв глаза, а предметы покрываться пеленой,
их дети просыпались с колтунами в волосах и отполированным
золотистым телом.
Если нажать на кнопку его игрушечного динозавра, видно:
в разрезе спины внутренности загораются алым — рев и сирена
полицейской машины.
Твои руки, особенно большой и указательный пальцы, были похожи
на руки архангела в благовещении Козимо Туры.
Как-то сложилось, что в это утро я проснулась особенно симпатичной,
боль в глазницах при движении глаз,
на мочках и ключицах появились мелкие бордовые пятна.
*
Как могло бы быть написано в моей биографии,
так как мать умерла от тифа, я росла со своей бабушкой
Агафьей. Мой муж ушел в армию, комната осталась свободна, ко мне
поселили сына бабушкиной сестры.
Серебристые тесные перепонки, гладкие у него
локоны. За инцест нас ненавидели, но я знала
ночью в бараке
белые занавески светились и в тазу плавала еще живая рыба.
Я отправляла дочь из дому в любое удобное время. Я хранила
фотографии под пустой вазой на деревянной этажерке в углу
комнаты.
Уставшая после работы на заводе по производству камфоры,
я медленно с хрустом одно за одним ела сибирские яблоки.
Весь барак пах камфорой, моя дочь
годами помнит этот запах, искрящийся и вобравший
годы биографии матери почему-то включая
два года ее беспризорности, как будто
и из этих лет тянется металлический аптечный запах.
Вернувшись из армии и увидев нас, он уехал,
всю жизнь он будет работать на заводе, перед сном он будет
смотреть на заоконные
упавшие в воду ивы, у него будут еще дети — больше я ничего
о нем не знаю.
Она была несгибаемой и гордилась этим, хотя имела что-то общее
с животными, в предчувствии застывшими и покрытыми
невидимыми мурашками по всему телу — так в 1985 про нее
подумала дочь, когда гуляла по набережной, которой тогда
не было — немецкая овчарка остановилась, как будто прикованная
к земле, во время землетрясения.
«Давай закричим так, чтобы что-нибудь зазвенело» — в их общажной
комнате стояли пустые старинные книжные шкафы со стеклянными дверцами.
*
— Я часто вижу всех этих людей — Как ты могла
их видеть, они же все уже умерли
— Я имела в виду, на фотографиях
Однажды после того, как вымыла все металлические тазы в доме,
я сфотографировала свою кошку, растянувшуюся на железной кровати
и как будто блаженно летящую вниз — черное земляное покрывало
вокруг них.
Иногда она водила мизинцем по внутренней стороне его руки — здесь
находится Буэнос-Айрес,
Архангельск, когда она целовала его в шею она вспоминала
о существовании карста — пустот в земле, из-за которых, она
знала — целые города обваливались под землю — известняк
под ними размывали подземные реки — Березняки, подумала она,
Соликамск — нет, это будет через десять лет после того,
как я умру.